Хрупкая, шустрая, в платье-сафари, с уложенными волосами фиолетового оттенка и таким же маникюром, на ногах гдровские тапочки. На базар сама, в больницу тоже, причем живет на четвертом этаже совминовского дома. А Тамаре Максимовой сегодня 102 года. С порога она всех гостей всегда ведет по многочисленным комнатам своей квартиры-музея. Деревянный паркет, югославская стенка с дефицитными когда-то книгами, хрусталем, золочеными грамотами, дипломами, фарфоровыми балеринами и крестьянками. Со стен зловеще свисают десятки рогов разного калибра.

— Это трофеи Максимова, он чемпион даже в Европе был! — тут же ответила на вопрос, который ей задавали миллион раз, Тамара Александровна. — Я не очень любила, когда они приезжали с кучей дичи, это ж надо было сразу садиться и чистить. В Чехословакии, где мы служили, министр обороны возил нас на охоту в свои угодья, но там можно было взять только одну куропатку, за все остальное надо было платить, а у нас, конечно, была варварская бойня.

Супруг Тамары Александровны, Максимов, был генералом армии. Познакомились с ним в 41-м в Московском госпитале, куда она пошла добровольцем.

— Он был таким нелюдимым, взрослым, отрешенным. Нам по 18 всем, а ему на семь лет больше. Я с ним долго на «вы» была. Познакомились ближе, когда письма разносила. Смотрю — фамилия как у него, спросила имя. Он разозлился, с чего я интересуюсь. Потом сказал, что писать некому ему: кто на фронте, кто в оккупации. К тому моменту он две операции перенес, хотели ногу ампутировать. Солдатики такое переносили тяжело, они все на фронт спешили, а без ноги кто возьмет? Резались, травились. Вот я стала упрашивать хирурга, говорю: «Не губите его!» Врач-австриец Франц Францевич посмотрел на меня строго и спрашивает: «А фы кто ему нефеста?» Да какая невеста, ничего про него не знала, просто жаль стало.

Прооперировали, ногу спасли. Ему, видимо, потом рассказали, кто за него вступился, и когда уезжал, предложил по полевой почте переписываться. А нас тогда просили поддерживать письмами солдат, у которых никого нет, чтобы им легче было воевать. Так и начали писать. Он первый открытку прислал: «Доехал хорошо, нога ведет себя прилично. Встретил своих друзей, жму руку. Максимов».

Так и завязалась переписка. Где-то через год он, как офицер, взял увольнительную и приехал к нам в госпиталь. Все девчонки к нему кинулись, а я стою в сторонке, смотрю на него. Волосы у него были кудрявые, а шапку снял — лысый. Думаете, почему? Мыться-то не было где, завшивел. И еще шишка от контузии на темечке. Ехать из-за этого боялся, а командир ему сказал: «Вот если такого тебя примет, значит, твоя девушка, а нет — так и ищи другую».

Мы ему выделили кровать, общались немного, а потом, как уехал, письма теплее стали. Фотографию отправила, чтобы всем показывал друзьям, а это уже расценивалось как стать невестой.

После войны они поженились не сразу. Тогда чуть на гауптвахту не отправили за то, что под руку шли, такие были времена. Максимов переживал, что у него одна шинель, и пока «не прибарахлился», предложения не делал своей красавице с косами до пояса. Она экстерном закончила десятый класс, поступила в педагогический, а как поженились, стала с ним по гарнизонам мотаться. Там и детей двоих родила.

— Все спрашивают, как стать генеральшей. Выходить надо замуж за рядового, генералом я его сделала своими руками: заботилась, ждала, любила, поддерживала. Подруги часто спрашивали: «Его же все время нет, может, изменяет?» А я говорила: «С кем? С погонами, что ли? В армии женщин тогда не было, да и не глядел он ни на кого, даже на балерин в театре».

Есть такие пары, которые жизнь проживают одну на двоих: смотрят вместе, думают вместе, не мыслят себя ни по одному, ни с другими. Максимов даже умер на руках жены. Без него она уже 18 лет живет сама. Дети и внуки за границей. Сама по хозяйству, по утрам делает зарядку, перечитывает письма Максимова, которые перепечатала для сохранности, протирает пыль с его трофеев и вспоминает, вспоминает всю их упорядоченную военную жизнь. Ясную, понятную, комфортную.

— Сколько суждено, столько проживу. Вы же не встаете утром и не думаете о том, сколько вам лет, просто начинаете жить новый день. Так и я. Все плохое я забываю, а помню только хорошее, так спокойнее жить и спать.

Сказала и потопала показывать фотографии: «Это Максимов с Громыко, это с Брежневым, это с Конаевым, тут Максимов на отдыхе». Когда она прикрывала дверь за нами, оставив нас в 2026-м, а себя где-то в 1970-м, мне почему-то вспомнился маркесовский исчезающий с песком мифический Макондо.

«Секрет спокойной старости — это не что иное, как заключение честного союза с одиночеством. Одиночество привело в порядок ее воспоминания: сожгло свалявшиеся груды разного, наводящего тоску мусора, накопленного жизнью в ее сердце, очистило, возвеличило и сделало бессмертными другие, горчайшие воспоминания».

У этой чудесной женщины свои «Сто лет одиночества» в этой важной возрастной квартире с трофеями на стенах, скрипучим паркетом, большой «Советской энциклопедией», фарфоровыми пастушками и настенными часами, которые еще долго четко будут отбивать: «Максимов. Максимов. Максимов». Даже когда уже станут висеть на стене с новыми светлыми обоями у других хозяев.

П. Шиманская